Как одна жизнь вместила небо, море, историю и вечную фотографию — поговорили с летописцем саранской истории
Как мы это сделали
Верите ли вы в судьбу? А в случайности? А может, главное — это тщательный план, где нет места спонтанностям? Валентин Крайнов занимается фотографией вот уже 82 года. Камера из простого инструмента превратилась в продолжение человека. За эти десятилетия фотограф примерил на себя множество ролей: отважный лётчик, моряк, неутомимый путешественник, пытливый историк, учитель. Его путь кажется сотканным из удивительных «случайностей»: по стечению обстоятельств взял первую камеру, будто бы случайно попал в авиаклуб, случайно стал моряком. Но случайным точно не стало одно — созданная им уникальная фотолетопись целой эпохи.
Саранск уже знаком с фотографом, однако у Валентина Сергеевича всегда припасены истории из жизни, которые могут показаться просто фантастическими, невозможными. Но всё это было! Интересующимся давно известно, как он стал лётчиком, как его отправили служить на флот, как посетил 64 страны, как 26 лет собирал по крупицам историю Матрёны Кочубей. Но за этими яркими и захватывающими вехами его биографии всегда остается что-то новое, неизведанное. В этом интервью мы решили прикоснуться к личному восприятию Валентина Сергеевича: узнать, как он чувствует наш город, по каким его уголкам по-настоящему тоскует, а также углубиться в размышления о фотографии, истинном таланте и умении видеть мир по-особенному.
По каким старым местам Саранска, которых уже не осталось, вы скучаете и почему?
Скучаю по кинотеатру «Октябрь». Там крупными буквами написано было «Широкоэкранный художественный кинотеатр». Я сфотографировал его, а потом смотрю — надпись эту сняли. Помню, что ещё там были 2 скульптуры: Ленин и Сталин. Их потом тоже убрали, а после и сам кинотеатр.
Саранск активно перестраивается. Чего, на ваш взгляд, нашему городу не хватает? Что нужно «достроить»?
Я периодически поднимаю этот вопрос перед Главой республики Артёмом Здуновым. Дело в том, что, когда я работал директором музея и был в командировке в Одессе, посещал там одно кладбище (у меня три альбома одних только памятников знаменитых людей есть). Хотел найти памятник Веры Зелёной — известнейшей артистки. А когда нашёл, то, как всегда, сфотографировал. И при выходе случайно столкнулся с могилой Владимира Филатова (выдающийся учёный-офтальмолог, родился в селе Михайловка Пензенской губернии, сейчас — Лямбирский район). С тех пор я активно добиваюсь увековечивания его имени в Саранске. Мы даже ездили с министром культуры в Михайловку, но там, к сожалению, не осталось ни дома Филатова, ни больницы. У нас в городе его фамилией названа лишь пятидесятиметровая улица, которая вся заросла крапивой и сорняками. Один дом только деревянный стоит с заборчиком, хотя я убежден, что его имя должна носить офтальмологическая больница на улице Титова. Мои обращения к руководству учреждения тоже ни к чему не привели — ссылаются на отсутствие средств. Хотя на музыкальное училище деньги нашли, оперному театру и краеведческому музею дали звание, а здесь скромную табличку с его фамилией сделать не могут. Человеку, которому в Мордовии нет равных: Герой Социалистического труда, четыре ордена Ленина, лауреат Сталинской премии 1 степени. Его трудом, его очками пользуется весь мир. Я продолжаю обращаться к Главе и мэру, но пока всё безуспешно.
Как вам новый микрорайон Юбилейный?
Он ещё продолжает оформляться, хотя я уже всё переснять успел там. Район интересный, архитектурный.
В стремлении к современности, не рискует ли Саранск потерять свою уникальность и стать похожим на многие другие города?
Он уже потерял. Мы дружили с Иваном Дмитриевичем Ворониным, и я частенько приходил к нему в гости. Однажды, он чуть ли не в слезах мне рассказывал: «Меня пригласили как знатока, краеведа для решения вопроса о сносе зданий на Советской улице. Я отстаивал, говорил, что кроме этих домов от Саранска и так ничего не осталось». Их тогда всё-таки снесли, а в газетах стали писать, что он якобы поспособствовал этому из-за личного присутствия на том собрании... Столько всего снесли в городе: помню, напротив железнодорожного вокзала было мраморное кладбище, а я тогда ещё даже не фотографировал. На Юго-Западе, где рынок был, тоже мраморные памятники стояли. Можно было бы оставить — это же история города. И что от старого осталось в итоге? Кинотеатр «Юность» ещё был, в 1936 году фильмы там немые показывали.
Как приходит новый руководитель — так и сносят всё. Сейчас с Артёмом Алексеевичем говорю и про площадь: я объехал весь мир, и везде площади культурное значение имеют.
Здание старого краеведческого музея отстояли только. Передали епархии.
Что, по вашему мнению, составляет истинную душу Саранска? Что делает его именно таким, а не любым другим городом?
Люди. Друзья. С одними мы просто здороваемся, с другими говорим, и только некоторые становятся друзьями, которые помогут не только словом, но и делом. Таких друзей очень мало.
Вы часто фотографируете спортсменов, я знаю, что вы и сами активно занимались спортом.
Да, я ходил в аэроклуб. К слову, именно спорт помог мне окончательно восстановиться после тифа.
Как это получилось?
Мама приглашала знахарок, цыганок, а врач из Москвы сказал, что я вообще не жилец. Но в дело мое плачевное вмешался спорт. Казалось бы, как: ходить не мог, ложку самостоятельно держать тоже. Я падал с кровати и начинал ползать на локтях по квартире. Плакал, но всё равно пытался. Потом доползал до крыльца, а когда стал чуть сильнее — уже во двор. Меня всё время возвращали обратно и клали на кровать, но я снова уходил. Так, спустя время, смог уже выйти на улицу и даже дойти до кинотеатра «Октябрь». Мать, когда увидела это, купила мне костыли.
На второй год уже пошёл в школу, но физкультурой заниматься не разрешали. Боялись. Они же несли за меня ответственность. Но и тогда я не остановился: запоминал упражнения, которые делали ученики на уроке, и выполнял уже дома. Прошло время, я показал свои умения учителю и меня наконец-то допустили к занятиям в классе. В педучилище начал заниматься уже всеми видами спорта: и бег, и прыжки, и метание... Создали даже группу спортсменов, и я был в числе рядовых. Рекордов, правда, никаких не было, но спорт стал неотъемлемой частью жизни.
Стал ли спорт, в результате, вашим первым шагом в мир туризма?
Можно и так сказать. Попал на I Всесоюзный слёт туристов СССР в Сочи как один из лучших спортсменов училища. Я, кроме Саранска, ничего другого и не знал. А там, увидев пальмы и Чёрное море, «заразился» туризмом. Стал ходить в походы по Мордовии: брали в мешочках пищу, играли под гитару у костра и ночевали в лесу.
Вы, ко всему прочему, еще и моряк! Какие воспоминания у вас остались о военно-морском училище?
Меня направляли на линкор Новороссийск — это был самый крупный корабль военно-морских сил. Но я отказывался, так как организм требовал скорости после продолжительных тренировок в аэроклубе. В итоге отправили меня на торпедные катера.
На второй год службы гулял в свободное время по Севастополю, смотрю: люди толпятся, суета, что-то происходит. Протиснулся среди них и увидел, как тот самый корабль был взорван. Перевернулся. Тонет «Новороссийск». Это был трофейный итальянский корабль и наши переоборудовали его в военный линкор. Нам тогда в штабе говорили, что произошёл взрыв мины Первой мировой войны. Впоследствии по телевизору сказали, что это были итальянские подводники, которые подорвали, по сути дела, свой корабль.
Если вернуться назад, вы всё-таки лётчик или моряк? Небо или море?
Я ничего не любил на самом деле. Музыку не любил, а стал музыкантом; лётчиком не хотел быть, а стал им; моряком тоже не планировал становиться. Всё, что произошло — случайность. Совсем другое дело с историей, её я очень любил.
Но при этом вы не сразу смогли поступить на исторический факультет.
Да. Когда я приехал в Саранск после службы, то набор в пединститут был уже закрыт, в том числе и на исторический факультет. Пришлось поступать на иностранные языки. Специальность вообще мне не подходила. Попросил тогда Александра Сухарева, с которым мы, к слову, на одной улице у Пушкинского парка катались на сколоченных между собой досках и брёвнах, перевести на исторический. Он помог, и на следующий год я смог поступить на первый курс заочного обучения.
Посреди всего этого жизненного водоворота — служба, переезд, учёба — как вы всё же находили место для фотографии?
Я ждал, когда смогу уйти на пенсию, чтобы освободиться и заниматься своим делом. Фотографировал с первых лет, с 1943 года, когда советские фотоаппараты только-только начинали производить. Я весь город снимал: людей, памятники, строительство. Меня даже приглашали в книжное издательство работать. Говорили, что фотографов, снимающих на таком уровне, больше нет. «Вы единственный в Мордовии», — сказали тогда.
И в обком партии вызывали, приглашали снимать. Я тогда думал: «Оставят они меня уже в покое или нет?», но мои работы нужны были республике. Я получил звание народного работника культуры к тому же.
Представьте себе небольшую комнату, наполненную воспоминаниями. Стены от пола и почти до самого потолка увешаны фотографиями, подаренными картинами и брелками, где каждый, как миниатюрный ключ от далёкой страны. На одной полке по правую сторону стены — строгий ряд советских фотоаппаратов, а слева, у самого окна, — кассеты с записями времён, когда музыка ещё звучала из магнитофонов, и статуэтки, привезённые со всех краёв света, хранители чужих культур и историй.
Брелки у меня почти со всех уголков мира, — говорит Валентин Сергеевич, бережно касаясь одной из подвесок. — 64 страны посетил. Вот Америка, Камбоджа... А это — Венесуэла, Китай, Сицилия, Перу. Везде я был.
Я где-то прочитала, что вы в свои 90 лет собирались поехать в Японию. У вас в итоге получилось там побывать?
Да, ездил и в Японию. Какую бы страну вы ни назвали — я там был. Только несколько стран не успел посетить, сейчас войны везде.
Не было ли у вас желания задержаться в какой-либо стране на более длительный срок?
Оставаться где-то я не хотел. Из всех стран мне очень Индия понравилась: там больше семидесяти праздников в году, более двухсот языков. Там архитектура, одежда, природа — всё интересное. Но Саранск всё равно для меня лучше.
А почему именно Саранск лучше?
Почему? Землетрясений нет, наводнений нет, пожаров нет, стрельбы нет. Я спокойненько здесь занимаюсь всем, чем можно, и выхожу, куда нужно. Вот поэтому я и живу в Саранске.
Был ли конкретный момент, когда вы поняли, что фотография стала не просто увлечением, а неотъемлемой частью вашей жизни, вашей судьбой?
Когда шёл по улице и меня кто-то окликнул — узнали как фотографа. И тогда, когда пригласили в книжное издательство. Меня, как путешественника, интересует абсолютно всё. Запомнилась и последняя выставка в Музее Эрьзи. Там было очень много людей и мне подарили небольшую, паспортной величины фотографию.
Весь юмор заключается в том, что «паспортной величиной» Валентин Сергеевич иронично называет собственный портрет, размещенный на стене его кабинета — размером практически от пола до потолка.
Очень интересная серия фотографий с памятником Емельяна Пугачева получилась: первый кадр — это одинокий монумент на фоне неба, а второй уже с современной высоткой позади.
Я всё время так и делаю. Тем более сейчас третья книга создаётся: хожу в музей Эрьзи к Виктору Махаеву (архитектуровед, градозащитник, культуролог) по этому поводу, а лучше него историю Саранска никто не знает. Я ему свои фотографии отдал, а он работает над текстом.
Фотографии можно научиться, или это проявление таланта и внутреннего чутья?
Конечно талант. Потому что нужно уметь видеть то, что снимаешь, а не просто смотреть. Помню момент в Кочубеевском саду, когда был директором исторического музея на Украине. Я пытался показать сотрудникам, что даже в обычных деревьях можно разглядеть образы зверей, если включить воображение. Все видели лишь ветки, но я всегда настаивал: присмотритесь, используйте фантазию. У меня даже есть целая книга, где деревья — это звери. И так во всем — нужно видеть. Человек для чего родился? Чтобы видеть красиво, строить красиво, нести...
А талант можно в себе развить?
Многие таланты гибнут. Они не находят того профессионала, который бы их заметил и помог в реализации. Вот дело в чём. Если бы я, например, не встретился тогда с книжным издательством, может быть, так и остался бы фотографом только для себя. Так что всё это случайность.
Вы сейчас собираете коллекцию фотоаппаратов?
Я давно занимаюсь коллекционированием. Собираю фотоаппараты, чтобы облегчить душу, потому что раньше у меня одних только советских было больше двухсот. Причём таких названий, которых я даже не слышал. Сын у меня тогда сначала в школе историком работал, а потом перешёл в милицию. Был лейтенантом, а после и до подполковника дошёл в управлении по борьбе с организованной преступностью. Во второй командировке, в Чечне, он погиб. Я продал всю свою коллекцию из-за нехватки денег, а на вырученные средства похоронил его и поставил памятник. Сейчас собираю уже заново.
Важно: если у вас есть фотоаппараты, которые вы готовы отдать, то Валентин Сергеевич был бы очень рад принять их в свою коллекцию!
На какой фотоаппарат вы фотографируете сейчас?
Cейчас у меня немецкий Nikon и японский Canon. Всё время два фотоаппарата с собой: если один подводит — использую второй.
Когда вы снимали на плёнку, каждый кадр был ответственностью. Переснять сразу не получится. А потом ещё один этап — проявка. Вы делали это сами?
Конечно сам! Никому это дело не доверял. Когда свою первую цветную плёнку купил, то целых два года ждал, чтобы появилась возможность проявить её. Сначала только негативы были, а из них нужно ещё и позитив сделать: отпечатать снимки, подготовить для каждого растворы. Помню, как завешивал одеяло и ночью, пока все спали, проявлял.
Вы запечатлели столько мгновений... Но разве не в этом и состоит природа фотографа — всегда искать то, что ещё не замечено и не сохранено? Что для вас — этот следующий кадр?
Выхожу выбрасывать мусор и в кармане у меня всегда есть фотоаппарат. Потому что всё время появляется момент, который я могу запечатлеть: и природа, и люди, и дети, и здания, и цветы. Хочу сфотографировать ещё Героя России.
Можно ли выделить одну фотографию, которую вы особенно любите?
Все любимые. Как можно нелюбимой назвать фотографию, например, с Черкасовым — народным артистом Советского Союза? Тоже, кстати, получилась случайно: ехал на практику в музыкальное училище в Ригу с ним в одном купе. Вот и сфотографировались вместе.
А какие фотографии вам нравятся больше: цветные или чёрно-белые?
Цветные, потому что на таких видно все характеристики: в чём одет герой кадра, какие материалы, цвет волос...
Видела вашу фотографию из Лас-Вегаса. Вы там на фоне ресторана вроде...
Это не ресторан, а город-казино.
Заходили туда?
Конечно. Там, правда, фотографировать нельзя, но я всё равно успел сделать снимок.
Выходит, что не всегда можно сделать фотографию с лёгкостью?
Когда был в одном из музеев Италии, я увидел картину «Сикстинской Мадонны». Было очень много людей и фотографировать что-либо запрещено. Там всё время ходил смотритель, поэтому я попросил свою спутницу прикрыть, но меня выдал звук щелчка от фотоаппарата. Тогда я быстро передал камеру, а подошедшему смотрителю сказал, что ничего не фотографировал, вывернув при этом пустые карманы. Вывод: иногда нужно проявлять свою хитрость.
Важное составляющее всего интерьера Валентина Сергеевича — это стены, увешанные фотографиями. На одной из них запечатлён момент, где он сидит с красным аккордеоном в руках, улыбается. Когда-то давно он закончил музыкальное училище по игре на этом инструменте, собрал группу и даже выступал в театре.
Неужели вы до сих пор играете на аккордеоне?
Это я пришёл к другу в гости, а у него аккордеон. Как только увидел — сразу захотелось взять в руки инструмент и припомнить. Я, когда закончил училище, думал уйти в самодеятельность и продолжить играть. Но именно тогда и вышел указ, в котором говорилось, что аккордеон — буржуазный инструмент. Его сразу исключили со сцены и из магазинов. Вот только мог остаться как трофей у кого-то дома.
Для справки: путь Валентина Сергеевича в музыку начинался с баяна, но всё изменила одна случайная встреча. Однажды, спускаясь к парку, он услышал незнакомое прежде звучание инструмента — это играл на аккордеоне солдат. «Ох, вот это моё», — вспоминает Крайнов. Тогда же, по его просьбе и желанию, в музыкальной школе и открыли новое отделение.
Что оказало на вашу жизнь наибольшее влияние?
Случайности и всё время случайности. Всегда получается встретить именно того человека, который может чем-то помочь или найти следующий жизненный путь.
Когда и где вы были по-настоящему счастливы?
Счастлив я был везде. Дело в том, что, когда я приезжаю в какой-то город, то там всегда своя природа, своя одежда, свой язык, свои памятники, здания и своеобразная архитектура. В другом же городе будет всё по-другому. Поэтому как можно сказать, что что-то лучше другого? Это государство лучше по-своему, другое — так же. Хорошо, если там всё сделано специалистами и со вкусом: века проходят, память остается, а значит, это один из самых лучших.
Что бы вы хотели пожелать людям нашего города?
Чтобы они не были безразличны. И если они увидели, что что-то не так, то постарались исправить.
В финале беседы Валентин Сергеевич рассказал нам о своем исследовании, которому посвятил 26 лет.
Я знаю, что у вас есть одно интересное историческое исследование, над которым вы очень долго работали.
Да. Я некоторое время работал директором исторического музея и 26 лет ездил по Советскому Союзу, собирая необходимые материалы для одного дела. Моя задача была документировать всё, что связано с этой историей, буквально по крупицам — где строчка появится, кто с ней соприкасался, всё это нужно было фиксировать.
В процессе этой работы я глубоко погрузился в одну из драматичных историй эпохи Петра I — историю гетмана Мазепы. Он был очень близок к царю, вместе с ним участвовал в сражениях, и Пётр доверял ему безгранично. Не случайно Мазепа получил высшую награду России — орден Андрея Первозванного под номером 2, в то время как сам Пётр I был лишь четвёртым в этом списке. Это говорит о его исключительном положении. Однако, параллельно с этой службой, Мазепа вёл тайную переписку со шведским королём Карлом XII, готовя предательство. Долгое время он скрывал свои истинные намерения. И когда донос на него от Василия Кочубея дошёл до Петра I, то он сначала не поверил — посчитал это клеветой. В итоге Кочубей был выдан Мазепе и казнён.
Интересно, что у Мазепы в то время была и личная драма: в свои 70 лет он влюбился в 16-летнюю Мотрю Кочубей — дочь того самого Василия Кочубея. Они тайно переписывались через дупло старого дуба в саду. Копии этих писем, между прочим, до сих пор сохранились.
Когда же измена стала очевидной, то Пётр I отправил Меншикова разобраться. Крепость Батурин, где Мазепа находился, не открыла ворота, но Меншиков, узнав о потайном ходе, всё равно смог ворваться внутрь. Батурин был сожжён, что лишило Карла XII, который уже продвигался по России, огромных запасов оружия, продовольствия и снаряжения, хранившихся там и предназначавшихся для будущей битвы. Это событие окончательно убедило Петра в предательстве, и он выбрал поле под Полтавой, где в решающем сражении разгромил шведского короля. Оба, Карл и Мазепа, бежали в Турцию и там скрывались под покровительством султана. Сам Пётр I был скуп на государственные деньги, но выделил крупную сумму, чтобы выкупить Мазепу как предателя и наказать.
Мне удалось найти подтверждение одного любопытного факта в Московском историческом музее, в архивах отдела наград. Там хранится запись о принятии в коллекцию двенадцатифунтовой металлической медали с надписью «Иуда» и тяжелейшей цепи. Пётр I приказал, чтобы Мазепа носил эту «медаль Иуды» как пленник, не снимая. К сожалению, сейчас она исчезла из экспозиции, но сам факт её существования подтвержден. Мазепа постоянно жил в страхе, что Пётр всё же сможет его выкупить.
Что касается Мотри Кочубей... В процессе поисков я столкнулся с загадкой её портрета.
Считалось, что его написали во Франции, на холсте. Но экспертиза в Третьяковской галерее по кусочку полотна показала, что его основа — это смешанная ткань с бумагой, технология XII века. Это вызывало у меня определённые сомнения: в XVIII веке писали на холсте, да и тиража портретов тогда не было. Позже я обнаружил аналогичные портреты в других музеях, и стало ясно: тот образ, который долгое время считали портретом Мотри, на самом деле ей не принадлежит. Но на момент, когда работал директором, я ещё не располагал всеми данными, поэтому экспонировал его как портрет Матрёны Кочубей — такова была принятая версия в то время.
А дуб... Тот самый, с дуплом для писем, со временем погиб. Я тогда специально выбрал саженец в лесопарке и посадил его на то же место. Не в память о Мазепе, а в память о том, как Александр Сергеевич Пушкин описывал эту историю любви в своей поэме «Полтава», которая разворачивалась именно там.
Информация о Матрёне была крайне скудной, так как, кроме своей красоты, она ничем другим не отличалась, и в большинстве прочитанных мной книг в библиотеках по всему Советскому Союзу сведений о ней было очень мало. Но мне удалось собрать ее по крупицам и написать об этом уже в своей книге. И однажды я получаю письмо-приглашение на открытие уже от реставрационного музея с элементами той деревянной крепости, а спонсором выступил Шведский банк. Узнал тогда, что едет на это мероприятие и Шведский король со своей семьёй. Вот такая история.
Почему именно Матрёна Кочубей оказалась в центре вашего внимания?
Изначально я начал с Александра Сергеевича Пушкина. Прочитал поэму «Полтава», где Матрёна Кочубей была названа Марией. Тогда я и заинтересовался, но оказалось, что информации о ней почти нет. Документов — никаких, сведений — минимальное количество. Она ничем известна не была, и, соответственно, о ней, может, только слово сказано где-то было.
Когда же я собирался писать кандидатскую диссертацию, подумал, что смогу разыскать её. Вот поэтому и взялся за это дело — чтобы внести ясность и, может быть, дополнить то, что связано с Пушкиным.
И даже когда я уже издал книгу о Матрёне Кочубей, поехал в Ленинград и подарил её директору Исторического музея — как бы в знак признания. В том самом месте, где умер Пушкин.
Завершая беседу с Валентином Сергеевичем, мы понимаем, что перед нами не просто фотограф, а человек-эпоха, чья жизнь — это живое доказательство того, что истинный талант заключается не только в одарённости, но и в неутолимой жажде видеть мир, изучать и хранить его историю. Он, тот, кто объехал 64 страны, кто посвятил 26 лет изучению Матрёны Кочубей, кто вновь и вновь возвращается к Саранску. Его привязанность к родному городу ощущается не только в словах о безопасности и комфорте, но и в искренней горечи по утраченным символам — будь то кинотеатр «Октябрь» или старые улицы, снесенные под натиском нового. И слушая его рассказы, а теперь и читая их, приходишь к выводу, что наша жизнь начинается именно там, где есть готовность видеть, учиться и принимать каждый поворот судьбы с открытым сердцем и фотоаппаратом в руках.
